Вот теперь хороший лес получился.
Входит слуга, ставит на стол ужин. Хозяин не оборачивается, смотрит в окно, в холод зимы, оценивает пленных. Этих недавно привезли, с этих взять нечего. Эти вон давно здесь, угасли уже, не оживишь. А вот парень, вот еще парень – эти да, у этих есть что взять, смотрят на ледяное безмолвие, представляют себе какой-то другой лес, хороший лес, где работать не заставляют, и снега нет, и зимы нет, и всё-всё хорошо…
Вон тот вроде почти придумал лес. Почти-почти…
Хозяин окликает слугу:
– Вон того мне приведи… что ты на меня уставился, номер отсюда прочитать не можешь? Так сто сорок четвертый… эх ты… глаз-алмаз…
Чуднодурый
– Не… не убивайте…
Ружья направлены на меня.
– Кто такой?
– Не убивайте.
– Да кто вы такой?
Слышу, что спрашивают, чувствую, что не могу ответить. Совсем. Нет сил отвечать, нет сил понимать, что вообще происходит, вертится, вертится в голове – не убивайте.
Поднимаю руки.
– Да оставьте, не понимает он ничоси…
Говорят по-нашему. Но с акцентом, мне не известным. И кое-какие слова говорят по-другому, ничоси вместо ничего.
Думаю, сколько я шел. Вечность. Две. Миллион вечностей. Бесконечное число вечностей. Да, наверное, так.
Кто-то подхватывает меня под руки, поднимает на ноги, ведет к пограничной заставе, кто-то бормочет, да вы его к себе-то не прижимайте, вишь, кашляет, еще чахоточный какой-нибудь…
Понимаю, что не могу держать ложку, кто-то поддерживает мою руку, чувствую, что краснею, еще пытаюсь выговорить – я сам, я сам, мой голос меня не слушается.
Глотаю.
Еще глотаю.
Даже не ощущаю вкуса.
Тянусь к тарелке, еще, еще, кто-то отталкивает меня, нельзя тебе много сразу, в изнеможении падаю на подушки.
– Да я сам…
– Чего ты сам, на ногах не держишься! – Авдей хватает меня подмышки, ведет к кровати, – ты погоди… подлечишься… там и будешь сам… Откуда такой взялся-то?
– А-а-а… – машу рукой в сторону севера.
– Это-то понятно, что оттуда приполз… а раньше где жил?
– В Рукинске.
– Это где такое?
– На севере…
– Оно понятно… а ушёл оттуда чего?
– Так там… камня на камне не осталось.
– А что такое? Война?
– Не… там другое.
Авдей не спрашивает, что другое.
Понимает.
Ветер стучит в окно, бросает капли дождя. Сжимается сердце, так и кажется, что что-то с севера приближается сюда.
– Ты чего, сегодня всё блестеть должно, – говорит Авдей.
Авдей говорит не должнО, а дОлжно, здесь все так говорят. До сих пор не могу привыкнуть, вроде уже полгода живу…
– День рождения у кого-то?
– К-а-акой день рождения, гости сегодня!
Авдей говорит Гости так, что сразу понимаю, будет что-то грандиозное. Вон и хозяева хлопочут, отдают распоряжения, вон и слуги тащат на газон перед домом стол, накрывают, расставляют приборы, кто-то в спешке несет зонтики, вы стол-то прикройте, а то с утра тучки были…
Хлопочу вместе со всеми, волнуюсь, чтобы все было честь по чести, натираю полы до блеска, Авдей подмигивает, молодца, парень, там и в люди выбьешься, домик себе построишь, огород разведешь… женим тебя… вон у Акулины дочка на выданье, она про тебя спрашивала…
На душе теплеет.
Только сейчас начинаю понимать, что всё обошлось. Живой. Живой…
– Хорош, парень, хва уже, скидывай лохмотья свои, одевайся давай, гости едут…
И крики со всех сторон:
– Гости! Гости!
Наскоро отмываю лицо и руки. Надеваю костюм с галстуком, сто лет не носил.
Выстраиваемся в саду перед домом, в первом ряду хозяева, – муж, жена, три дочери, тетушка незамужняя, чуть поодаль слуги – мы с Авдеем, кухарка, горничные, дворецкий…
Хлопанье крыльев.
Там, в небе.
Прислушиваюсь – понимаю, что такого я не слышал никогда. В птицах я хорошо разбираюсь, но птицы таких размеров, это новенькое что-то.
Небо темнеет.
Не понимаю, почему все стоят и не двигаются, я бы на их месте уже разбежался, кто куда.
Не разбегаются.
Хлопают в ладоши, делать нечего, я тоже вместе со всеми хлопаю в ладоши.
Смотрю, как на пустырь перед нашим домом опускаются дома.
Один. Два.
Четыре.
Дома складывают перепончатые крылья, открывают двери, выпускают своих жильцов.
Не удивляюсь.
Приказываю себе не удивляться.
– Нравится?
Вздрагиваю. Ловлю себя на том, что уже несколько минут смотрю на дом, не на дом – на настоящий замок, белоснежный, с башенками, лесенками, витражами в окнах…
Мой хозяин кладет мне руку на плечо:
– Нравится?
– Еще как…
– Это губернатора дом.
С трудом нахожу слова:
– Очень… очень красиво.
– Ты давай, парень, потихоньку обустраивайся… вижу же, голова куда надо вставлена… вон, племяннику моему секретарь нужен… в магазине… так, потихоньку, и свою лавочку откроешь… и дом купишь…
Слово Дом хозяин говорит с придыханием, видно, что дом здесь для людей, это святое…
Спрашиваю:
– Этот?
– Ка-а-кой этот, этот знаешь, сколько стоит? Ну… а может, и этот, кто тебя знает… может… миллионером станешь!
Хозяин хохочет, хлопает меня по плечу…
ПРОДАЕТСЯ
Замедляю шаг.
Возвращаюсь.
Снова прохожу мимо белоснежного красавца (это я про дом губернатора), читаю:
ПРОДАЕТСЯ
Отчаянно прикидываю свои доходы. Странное дело, только что чувствовал себя едва ли не миллионером, секретарь в магазине – это же почти Президент Планеты, так мне казалось, и тут же понимаю, что ничегошеньки я за эти три месяца толком не заработал.
Всё-таки толкаю калитку, всё-таки осторожно просачиваюсь к черному ходу. Дворецкий вопросительно смотрит на меня.
Осторожно начинаю:
Вечер добрый.
– Добрый. Вы, я слышал, в люди выбились? Молодец, большому кораблю большое плавание… я вот вас в пример сыну своему ставлю… ничего не хочет парень, хоть убей…
Откашливаюсь:
– Я, собственно… по поводу дома.
– Дома?
– Да… этот дом продается?
– Верно, верно… Видите как, хозяин себе дом получше присмотрел…
– Ну, я не верю, что где-то есть дом лучше… а за сколько продает?
Дворецкий называет цену.
Давлюсь собственным голосом.
– Будете покупать?
– М-м-м-м… подумаю.
– Если что, хозяин скидку готов сделать.
– Оч-чень хорошо… буду… буду иметь в виду.
Откланиваюсь.
Проклинаю себя, что спросил.
– А ты почему из дома ушел?
Это Ника, дочка Акулинкина. Обнимает, заглядывает в глаза:
– А почему из дома ушел?
– С тобой встретиться, почему…
– Да нет… оттуда… где родился.
Вздрагиваю. Вспоминается то, о чем предпочел бы не вспоминать.
– Говорю тебе… там это… страшное.
Страшное говорю шепотом. Ника все равно вздрагивает.
– Чего говоришь-то такое…
– Сама спросила.
– А ты почему живой остался?
– По кочану. Да по капусте. А ты хочешь, чтобы я помер там, да?
– Не-е…
– А не-е-е, так и радуйся.
Обнимает. Целует. Вот к чему привыкнуть не могу, так вот к этому, что девчонки здесь сами тебе на шею вешаются. У нас дома из кожи вон вылезти надо было, чтобы девушка на тебя посмотрела, если дома своего нет, считай, не жених. А тут…
– Нет, правда, а почему ты спасся? Ну честно-честно, никому не скажу!
– А чтобы с тобой встретиться. Вот Страшное пришло, а я ему сказал, как же ты меня заберешь, а я Нику не увижу?
– Ах ты!
Смеется.
Обнимает, целует, понимаю – целоваться не умеет, семнадцать лет, а туда же…
Надо спать.
И не спится.
Вспоминаю Нику, еще стараюсь считать, сколько надо проработать, чтобы домик прикупить маленький, зажатый между другими домами на маленькой улочке. Не думается, в голову лезет другое, то, что давно хочу выкинуть из головы.
А почему ты спасся?
По кочану.
Да по капусте.
– …сильнее закручивай. Еще сильнее…
Закручиваю. Сильнее.
– Да куда ты сильно так, сломаешь же!
Окончательно теряюсь. Мастер берет мои руки в свои руки, сжимает мои пальцы, закручивает гайку.
– Вот так. Чуешь?
– Ага.
– Молодец…
– Оглядываю ряды самолетов.
– А… можно вопрос?
– Нужно.
– А… самолетов-то на всех не хватит…
– Ясное дело, не хватит, ты как хотел.
– А… а что с теми будет… кто на самолеты не успеет?
– Что значит, не успеет, самолеты, брат, не для всех… женщинам, детям…
– А… а мы?
– Чего мы… сапожник без сапог, сам знаешь…
Холодеет спина.
Начинаю понимать.
Смотрю на север, откуда – я это знаю – где-то там далеко-далеко надвигается Страшное.
Страшное.
Просыпаюсь, чувствую – оно здесь, оно совсем рядом, оно уже подбирается к городу, где я родился и вырос. Понимаю, что сейчас нужно звонить в колокол, долго, громко звонить в колокол, будить город, чтобы рассаживались по самолетам, кто успе… а-аа-а, нет, не кто успеет, а по билетам, по билетам, сначала женщины и дети, а там уже кто останется…
